No one said life would be easy

...В эти дни его мысль с неудержимой силой рвалась к новым темам, за пределы обыденного, и как всегда, разбивалась о стены собственной ограниченности...

По свежим данным, ответственность за взрыв железной дороги под Питером взяла на себя некая группировка "NS-WP Невоград". Опять. И правда, зачем что-то подрывать, если можно просто взять ответственность?
Хотя, с другой стороны, взорвали так дерьмово, что впрямь похоже на ультраправых...

Джером Дэвид Сэлинджер окончательно стал фактом литературной истории. Говоря цинично, его смерть, конечно, потрясла мир, но не расстроила. Скорее напротив: окололитературные падальщики лакомо облизнулись в предвкушении "затерянных шедевров" из шуфлядок писательского стола. Но я не хочу морализировать. В конце концов, к "живому мертвому Сэлинджеру" мир привык давно: литератор сознательно выбрал отшельничество и молчание. После всемирного успеха книги "Над пропастью во ржи" ему грозила реальная опасность превратиться в идола масс-культуры, жалкую и пустую "медиа-персону" (что сгубило уже не один талант) — так что Сэлинджеру оставалось лишь похоронить себя заживо в американской провинции, чтобы сохранить душу живу.
Конечно, потребительское общество обратило на пользу и этот акт отчаяния. Слава писателя то и дело вырывалась из наложенных им самим уз. В прошлом году какой-то ухватистый малый выпустил собственное продолжение "Над пропастью во ржи", где постаревший на 60 лет Холден Колфилд вновь отправляется в странствие по Нью-Йорку — на этот раз из дома престарелых. Сэлинджер был столь возмущен, что даже нарушил обет молчания и обратился в суд за защитой своих авторских прав. Суета сует... Теперь всё это позади. Холден Колфилд раз навсегда вырвался на волю и растворился в бесконечности.

Это был чертовски неамериканский писатель. Такая фигура легко мыслится в Англии, России, Японии. Его неприятие внешних атрибутов Успеха, непреклонное затворничество, философичность и созерцательность (причем созерцал он вовсе не видимый каждому внешний мир), апатия (в смысле стоицизма: apatheia, то есть контроль над страстями) — всё это как нельзя чуждо если не американской натуре, то уж точно стереотипам о ней. И всё же — парадокс! ­— книги Сэлинджера не могли родиться на иной почве, кроме американской. Попробуйте мысленно переселить Холдена Колфилда, а тем более семейство Глассов хотя бы в родственную Британию: не приживутся ведь, как яблоня в Антарктиде! Всё его творчество фотографически (а точней, кинематографически) точно воссоздает облик, быт, дух послевоенной Америки. И разумеется, этот реализм обманчив.
Джордж Оруэлл как-то заметил, что хорошая проза должна быть подобна оконному стеклу. Эстетика Сэлинджера отвечает этому требованию даже в большей степени, чем вкладывал в него сам Оруэлл. Чтение сэлинджеровских текстов и впрямь напоминает случайный взгляд из окна на уличную сценку — фрагмент чужой жизни, о которой мы мало что знаем, почти не слышим слов и можем лишь домысливать происшедшее по своему разумению. Детали случайны, объяснения недостаточны. Но в этом и соль. Ранние рассказы напрочь лишены "объяснений", позже писатель стал куда тщательней описывать психологические переживания и мотивы героев, однако и тогда устами своего альтер-эго, писателя Бадди Гласса, провозглашал: "Сколько рассказов, еще в юности, я разорвал просто потому, что в них было то, чего требовал этот старый трепач, Сомерсет Моэм, издевавшийся над Чеховым, то есть Начало, Середина и Конец. Тридцать пять? Пятьдесят? Когда мне было лет двадцать, я перестал ходить в театр по тысяче причин, но главным образом из-за того, что я до черта обижался, когда приходилось уходить из театра только потому, что какой-нибудь драматург вдруг опускал свой идиотский занавес".
Интересно, что наибольшего признания Сэлинджер добился (надо думать, сам того не желая) именно как бытописатель — хроникер отрывка из жизни ничем не примечательного взбалмошного подростка Холдена Колфилда. "Непримечательный" — это не ругательство. Именно "общее выраженье" лица Холдена и позволяет каждому из нас с болезненной силой узнать в нем самого себя, вплоть до стыдных мелочей вроде противной и завидной волосатости взрослых мужчин, катания козявок между пальцами или первого трепета перед женским телом. Конечно, нынешние певцы пубертатной эры с дикарской откровенностью расскажут нам и об онанизме, и о гомосексуальных опытах, да вот беда! — не могут они вжиться в подросточью душу так глубоко и естественно, чтобы любой читающий сказал: "Да ведь это я! Именно таким я был!" — и что еще ценней: "Таков я есть".
Но вот вопрос: удалось бы это Сэлинджеру без огромной, невидимой миру работы, которая в итоге предстала перед нами как простота и доступность "Над пропастью во ржи"? Просто высказать сложное — вот что тяжелей всего. Только переосмыслив рационалистический дискурс и мыслительные шаблоны современного человека, наш герой смог так точно сымитировать самую сложную, самую неповторимую модель — ребенка.

Заметим, что иные критики, напротив, считают "Над пропастью..." книгой упрощенческой, "попсовой" и далеко не лучшей в наследии Сэлинджера. Да и сам автор тоже не стал развивать успех, раз за разом переписывая свой бестселлер (за что ему огромное спасибо). Думаю, сравнивать разные произведения, выставляя им оценки как на конкурсе красоты, было бы нелепо — на то они и разные. Никто не обязывает нас любить всего писателя целиком. Однако, если мы хотим понять его мысль, необходимо проследовать за ним по всему пути — и в этом смысле решающим произведением Джерома Сэлинджера окажется серия рассказов и повестей, посвященная семейству Глассов.
Глассы — это семья вундеркиндов. Однако не тех, которые с малолетства бренчат на рояле или щелкают дифференциальные уравнения. Всё это для них "слишком человеческое" — Глассы же, по задумке автора, гениальны именно тем, что от рождения глядят на мир, не затуманивая взгляда общепринятыми шаблонами, шорами, дискурсами и парадигмами. Их действительность напрочь лишена аксиом. Понятное дело, в жизни таких Глассов не бывает. Потому-то, следуя своей идеологической установке, Сэлинджер гораздо явственней чем в ранних рассказах, конструирует мир повествования. Но что же это за установка?
Принимаясь за роман "Идиот", Достоевский ставил перед собой вполне осмысленную цель: дать в образе князя Мышкина современного Христа, каким он мог бы явиться в XIX веке. Закончилось это "второе пришествие", как мы помним, нехорошо: Мышкин угодил в желтый дом. И хотя Сэлинджер, возможно, воспротивился бы такому толкованию, мне кажется, что центральный персонаж "Саги о Глассах", Симор — персонаж той же породы; "американский Иисус середины ХХ века".
Конечно, Сэлинджер частенько говорит и о первом, библейском Христе. К этому мы еще вернемся. Но Симор Гласс не претендует на роль сына божьего — это весьма своеобразное издание Христа, вполне в духе времени и места. В отличие от двух первых, он не в меру заражен дзен-буддизмом и прочими дарами Востока. (До массового помешательства американской молодежи на буддизме оставалось много лет, однако интеллектуальная богема США распробовала это лакомство уже в 50-х.) Да и оппозиция "добро-зло" в глазах Симора едва ли вообще существует. В повести "Выше стропила, плотники" чуть ли не сознательно (хотя, кто теперь скажет...) опрокидывается библейское: "Кто без греха, пусть первым бросит камень". Малолетний Симор бросает камнем в красивую девочку, играющую с котенком — "потому что она с этим котенком на дорожке была чересчур хорошенькая", то есть, была без греха.
Глассовский цикл даже литературно наводит на мысль о Евангелии. Симор как действующий персонаж появляется всего в одном рассказе, "Хороший день для рыбки-бананки". Да и там мы можем заметить лишь его спину: он не декларирует своих идей, не исцеляет прокаженных, не изгоняет бесов. Скорей даже напротив — перед нами человек, бесами одержимый. В финале Симор пускает пулю в висок, оставляя нас в том же недоумении, какое (если верить Ницше) могло охватить учеников Христа после вознесения учителя: "Кто это был? Что это было?" Остальные рассказы повествуют о Симоре устами евангелистов-родственников, в первую очередь, писателя-отшельника Бадди Гласса, но и тут его герой, как тот, первый Иисус, не умещается в текст: "...просто силенок не хватит писать о Симоре. Слишком он вырос, пока я отсутствовал. Я сам себе не верил. Этот прирученный великан, с которым я вполне справлялся до болезни, вдруг, за каких-нибудь два с лишним месяца, снова стал самым близким мне существом, тем единственным в моей жизни человеком, которого никогда нельзя было втиснуть в печатную страничку — во всяком случае на моей машинке, — настолько он был неизмеримо велик".
Неизмеримо велик Симор Гласс и для другого текста, имя которому Жизнь. Причем сугубо прагматичная, гедонистичная, сметливая, земная послевоенная Америка оставляет еще меньше места для святости чем Иудея I века (где от подобных спасителей спасу не было) или Россия XIX-го с её архетипами блаженных и юродивых. Симора можно назвать "Иисусом после Освенцима" — но не в том смысле, что он прошел через ужасы концлагеря. Цивилизация, породившая Освенцим и Хиросиму, поторопилась забыть о них, лишь только оставив за спиной. Капиталистическое общество не репрессивно внешне: оно не распинает своего Христа, по крайней мере, в буквальном смысле слова. Если же допустить переносный смысл — именно этим оно и занимается. Экономический подъем, полураздетые pin-up girls, свинг и Голливуд убивают куда верней чем гвозди в ладони. Я говорю "капиталистическое", так как речь об Америке, но беда, в сущности, кроется в экзистенциальном отчуждении, разладе Личности и Мира, которые продуцирует любое разлаженное, расколотое общество. Люди, вещи, чувства, идеи — всё это окружает Симора враждебным кольцом, и единственная отчаянная попытка прорвать осаду заканчивается безумием и самоубийством.

Фридрих Ницше сказал: "Евангелие умерло на кресте"; нет ничего более далекого от учения Христа чем христианство. Точно так же "симорианство" вдребезги разнесла пуля из пистолета Иисуса номер три. Братья и сестры Симора, его верные апостолы, идут тем же гибельным путем. В последней Сэлинджеровской книге "Фрэнни и Зуи" проблема отчуждения, даже вражды между Миром и Личностью получает неожиданное решение, а может, наоборот — заводит в тупик.
Юная Фрэнни Гласс, в отличие от погибшего брата, не просто замкнута в неприятельском окружении; она сама враждебна по отношению к миру, она атакует! Наверное, каждому из нас знакомы такие минуты: всё окружающее кажется грязным, мелочным, крикливо-эгоистичным, люди — ближние и дальние — напоминают копошащихся в нечистотах насекомых. В поисках избавления бедняжка Фрэнни не находит ничего лучше, чем прибегнуть к христиански-сектантской практике "неустанной молитвы", раз за разом, час за часом, день за днем повторяя одну-единственную фразу: "Господи Иисусе Христе, помилуй мя". Предполагается, что медитативное повторение рано или поздно ведет к постижению Иисуса — не разумом, а самим телом и, как следствие, духом. Всё это доводит девушку до физического истощения и нервного срыва.
Тут на сцену выступает еще один младший Гласс — циник и злоязычный насмешник Зуи. Он беспощадно вскрывает перед Фрэнни суть ее расстройства: снобистское высокомерие к окружающим и необоснованное высокую требовательность к миру:
"Мне категорически не нравится это мелкое житьишко одетого во власяницу тайного великомученика, которое ты влачишь там, в колледже, — этакая ничтожная брюзгливая священная война, которую ты, как тебе кажется, ведешь против всех и вся. (...) мне не нравится то, как ты говоришь об этих людях. Видишь ли, ты презираешь не то, что они олицетворяют — ты их самих презираешь. Какого черта ты переходишь на личности?"
И далее: "Ты все твердишь про "я". Господи, да только самому Христу под силу разобраться, где "я", а где нет. Это, брат, божий мир, а не твой, и не тебе судить, где "я", а где нет — последнее слово за ним".
В качестве последнего удара, Зуи пересказывает притчу, с помощью которой Симор в детстве научил его принимать всё нежеланное: делать всё ради Толстой Тети. "И разве ты не знаешь — слушай же, слушай — не знаешь, кто эта Толстая Тетя на самом деле? Эх, брат. Эх, брат. Это же сам Христос".
После этих слов на Фрэнни, разумеется, снисходит желанный покой и благодать. Счастливая как дитя, она ложится в кроватку и тихо засыпает. Занавес.
Душеспасительно, правда? Притом я вовсе не собирался рисовать карикатуру — её нарисовал сам Сэлинджер. Избавление от вражды с миром кроется в скучноватой пантеистической истине, известной аж из аккадских и шумерских религиозных гимнов: замысел господень непостижим, а стало быть — приемли его творение целиком, без изъятий; бог не только на Олимпе, но и в куче навоза тоже.
И все же Зуи прав. Прав не в богословском фокусе, которым обводит вокруг пальца издерганную сестричку; он прав, высмеивая ее презрение к окружающему миру, глубоко скрытое духовное и интеллектуальное чванство по отношению ко всему, что ее окружает. Все мы живем в разлаженном обществе, все преодолеваем враждебность окружающей действительности — и подобный маленький сноб сидит в каждом из нас. Таким чувствам предаваться легко и приятно. Они дают благостное ощущение возвышенности над мирской суетой, а уж какими аргументами мы их сервируем — культурными, религиозными ли — дело девятое.
Господь бог тут, конечно, ни при чем. Вечно с ним одна беда: он всегда ни при чем. Давно подмечено, что этическая система христианства содержит один существенный и, возможно, неустранимый порок. Дело в том, что заповедь "возлюби ближнего" мотивируется с помощью банального кнута и пряника: вечного блаженства и адских огней. Какая же это любовь — из-под палки? Не любовь, а самый что ни на есть меркантильный расчет — ведь верно, выгодная сделка? В этом смысле даже анахорет-схимник кажется несвободным от буржуазного делячества: исполняя обеты, он всего лишь честно и истово реализует свои обязательства по сделке — и вправе требовать того же от небес. Очевидно, что заоблачная иллюзия способна породить лишь другую иллюзию: загробного воздаяния, бегства от отчуждения. "Иначе, — сказал бы Зуи, — никуда ты, брат, не денешься от своего "я", от презираемого тобою эгоизма, и он всегда будет с тобой как чертова консервная банка, привязанная к чертову кошачьему хвосту".

Но здесь я подступаю к тому, от чего строго-настрого зарекся вначале: к морализаторству. Как гласит известный афоризм, дело литературы — вопросы, а не ответы. Ответ должен дать сам читатель. Я уже говорил, что Дж. Д. Сэлинджер как огня чурался "ответов" и "объяснений". И тем более, когда дело касается таких вопросов. Симор, Бадди, Фрэнни Гласс, Холден Колфилд — все они, наконец, свободны, как свободен и их создатель. После смерти Майкла Джексона по Интернету гулял пронзительно трогательный рисунок: маленький негритенок держит за руку источенного операциями белокожего человека в черной одежде. Смеясь, они бегут вдаль. Сегодня мне видится неприкаянный тинейджер Холден Колфилд — он навсегда остался с нами, неуловимый и вечный. Беги, Холден, беги!

Да здравствует не скажу что!

Итак, умер. Можно бы пожалеть, но я не стану. И не потому, что недолюбливал покойного. Наоборот. Но старик прожил очень долгую жизнь — 91 год. Смерть в таком возрасте — не шокирующая случайность, а вполне естественное и ожидаемое явление.

Сэлинджер жил отшельником. В темном лесу, на границе между Канадой и Мексикой он выстроил высокую каменную башню, а на верхней площадке поставил большую пушку. И стрелял в каждого, кто пытался к нему приблизиться. Еще у него, говорят, был ручной лев и бормашина с педальным приводом. Тех, кому удавалось незамеченным прокрасться во владения сумасбродного гения, он сперва пытал на бормашине, а затем скармливал льву. Но верится в это с трудом. Задумайтесь сами, кто мог об этом рассказать? Те, кого съел лев?

Конечно, о таких подробностях вполне могло знать ЦРУ, которое еще в 60-х годах прошлого века специально построило дирижабль в форме груши, чтобы наблюдать за бытом писателя с воздуха. Но меткий залп из писательской пушки давным-давно уничтожил воздухоплавательный агрегат вместе с командой. Достоверно известно, что именно за это Муамар Каддафи присвоил Сэлинджеру звание почетного гражданина Ливийской Народной Джамахирии. Так что слух о льве и бормашине по сей день остается красивой легендой — такой же, как подземные темницы, где литератор будто бы содержал тысячи маленьких обезьянок.

Несомненно одно. Смерть Сэлинджера наконец откроет нам дверь в святая святых писателя, где, помимо льва, бормашины и обезьянок, будто бы хранится и завершенная рукопись последнего произведения писателя — полупорнографического романа "Как Холден Коулфилд выебал Фрэнни Гласс" (по другой версии — подростковой повести "Как Холден Колфилд выбил Фрэнни глаз"). Когда отряды добровольцев наконец проберутся через кишащие гадюками и аллигаторами болота Аляски, мировая культура обогатится новым шедевром. Если, конечно, перед смертью Сэлинджер не выучил обезьянок стрелять из пушки.

А-а-а, ёманарот, ВЕСНУ хочу!!!

Унылым ландшафтом
                сереет промзона:
Потоки асфальта,
                квадраты бетона.
Стремятся на нерест
                железные рыбы,
Торопятся через
                пороги и глыбы,
А справа и слева —
                восставшие трубы
Вонзаются в небо,
                насилуют грубо,
Расходуют струи
                белесого дыма,
Но это впустую:
                напрасно и мимо
Рассеяны брызги.
                И семя остыло.
Дорога без жизни —
                так будет и было.

Гипомонстрэскуипедалофобия  — боязнь длинных слов.

- А здорово бы было придумать какую-нибудь левацкую ролевую игру!

- Зачем? Левое движение сейчас — само по себе ролевая игра; игра в революционеров...

Ревнители древлего благочестия любят посудачить на тему оскудения нашего языка в компьютерную эру. Язык безусловно скудеет. Но беда не только в этом: ведь мы разучаемся не только выражать свои эмоции, но и воспринимать чужие. Не используя милых наборов скобочек и точек, мы не можем быть уверены, что нас верно поймут — не похихикают над нашей трагедией, не обидятся на шутку, и не рявкнут в ответ на недоумение: "Смайлики надо ставить!"

Вот и выходит так, что, воспринимая чужой текст, мы уже не ищем от него веселья или грусти, а взамен ждем как собаки Павлова когда вспыхнет лампочка или брякнет звонок: Дзынь! — Смеяться!" Дзынь! — "Грустить!" Основываясь на содержании смайликов, мы делаем выводы о настроении автора, эмоциональном настрое текста, и пр., и пр. Невероятно, как наши предки ухитрились создать великую литературу без графических выразителей эмоций!..

"Радиоволна" наконец окончена. Поначалу я говорил: "в первом приближении, в черновом варианте" - но теперь понимаю, что закончена совсем. Окончательно, извините за тавтологию. И не потому, что она безупречна — напротив, поэма явно не удалась. Произведения никогда не удаются, в том смысле, что они всегда оказываются меньше вдохновившей их жизни, — но в "Радиоволну" я вкладывал слишком много ожиданий и надежд, чтобы она удовлетворила меня в любом виде. Слишком много "поэтических" метафор (признак дурного вкуса), слишком много самповторов —  и убийственно мало нового, честного, идущего от жизни... Я даже боюсь показывать "Радиоволну" близким, обычно снисходительным к моим опытам, даже сам боюсь к ней возвращаться! Может, позже, когда время пройдет... Но пока она остается памятником нереализованных амбиций...

5 января 2010 года в Ленинграде состоялась учредительная конференция Движения Трудящихся. В ней приняли участие представители Международной Марксистской Тенденции (http://www.1917.com), СоцСопротивления, МГРВ, а также другие марксисты и профсоюзники (в числе последних - члены профсоюзов завода "Форд" и РПЛБЖ). По итогам работы конференция приняла следующее обращение.

Мы, трудящиеся люди России,
не видим больше никакой возможности доверять решение своей судьбы кому бы то ни было. Отныне пусть она зависит только от нашей сплочённости. Мы принимаем на себя полную ответственность за свою собственную судьбу и судьбу страны, которую мы создаем и жизнь которой ежедневно обеспечиваем своим трудом.
 
Мы начинаем движение, цели которого излагаем в этом документе, под которым призываем подписываться всех наших братьев и сестер. Пусть подпись под этим документом означает для нас присоединение к движению.
 
1. Кризис наглядно показал нам необходимость полной реструктуризации промышленности и всей экономики на плановой основе. Мы больше не верим в возможности свободного рынка с его конкуренцией. Только планомерное развитие всего общественного производства, распределения и потребления может обеспечить нам рабочие места, достойную человеческую жизнь и будущее наших детей. Сегодня это — первейшая и самая насущная цель всех трудящихся людей, от которой зависит само их выживание, однако мы осознаем, что достижение этой цели неразрывно связано для нас и с другими целями.
 
2. Нет и не может быть справедливого решения наших проблем за нас, без нашего самого активного и непосредственного участия в их решении. А значит вторая, не менее важная стоящая перед нами цель — развитие демократии трудящихся, рабочей демократии. Чем скорее мы научимся самостоятельно, объединяя собственные усилия, добиваться поставленных нами целей и решения встающих на пути к ним задач, тем лучшего и более полного результата мы в итоге достигнем. На предприятиях, где мы работаем, по месту жительства и по месту учёбы мы должны уметь сказать свое слово и заставить других к нему прислушаться. И пусть эта наука не будет для нас легка, — мы ясно сознаем это, — пусть нас поколениями приучали совсем к другому, к смирению и покорности, — сегодня для нас больше нет иного выбора.
 
3. Но времени отдельно на учебу нам не остается и начинать движение нужно уже прямо сейчас, учиться придется по ходу движения. Уже прямо сейчас нам жизненно необходимо отстаивать для себя достойную заработную плату и принятие законов, защищающих права трудящегося  человека, а также исполнения уже принятых законов, которые бюрократия и работодатель уважают только на словах. Защита наших материальных и моральных прав и свобод — третья основная цель нашего движения.

4. Абсурдно, когда бюрократы борются с бюрократией, коррупционеры отчитываются о борьбе с коррупцией, а виновники экономического кризиса спасают экономику от кризиса. Такой порядок противоречит законам человеческого разума, и если те, кто привык ежедневно нами руководить, не хотят или не в силах изменить этот порядок, значит время их руководства нами подходит к концу. Значит для нас есть смысл надеяться только на собственные разум и человеческую сплочённость, и единственными нашими союзниками могут быть только такие же трудящиеся люди других стран. При этом мы вовсе не отрицаем всякий порядок, нам хорошо известно: трудящийся — первый, кто страдает от беспорядка. Поэтому мы — за ответственное перед трудящимися людьми государство. Это — четвертая наша главная цель.

Присоединяйтесь!

Каждый из нас съедает не менее трех килограммов дерьма в год...

Один из советских этнографов, описывая обряд вызывания дождя у примитивного племени, делает следующие выводы, которые показались мне мучительно знакомыми...


"Итак, вместо того, чтобы рыть колодцы или искать источники, племя под руководством шаманов занималось явно бесполезной деятельностью, впустую растрачивая силы. Но не являлась ли эта деятельность формой сознания своих пределов? Экстремальные условия были нормой жизни человека, только начинающего овладевать природой, поэтому в магическом знании отражалась фундаментальная особенность примитивной практики. При невозможности действительно воздействовать на природу происходила подмена целей. Магия заменяла природу как объект деятельности другим объектом - группой людей, а квазицелесообразное, никогда нен достигающее своей цели действие преобразовывала в целеполагающую активность. Последняя служила сплочению племени, обеспечивала всё его единство, мобилизовала и концентрировала его жизненные силы в условиях полной невозможности изменить внешние условия существования. И в этом смысле магия была вполне эффективной преобразовательной силой, давая не предметный результат, но столь же конкретную программу поведения в условиях, казалось бы, невозможности и бессмысленности всякой деятельности".
[И. Касавин, "Природа", 1989]

А теперь меняем "магию" на "марксизм", "племя" на "революционную организацию", "природу" на "общество", "шаманов" на "лидеров"... А больше ничего и менять не надо.
 

Невзначай подумалось, что почти вся старая "готическая" литература (т.е., та, от которой ведет свою идейную родословную современная готика) — Шелли, Уолпол, да и Стокер в Британии, По и Готорн в Америке — в своем миропонимании проникнута непрерывным ощущением религиозно-мистического экстаза. Иначе говоря, в ней постоянно ощущается присутствие господа, высшей силы и высшего блага. Именно блага, ибо их божество если и карающее, то все же справедливое и милосердное!
 
Парадоксально, но сама "темная" атмосфера и эстетика "готических" авторов немыслима без (по меньшей мере подразумеваемого) божественного света, и, в сущности, лишь оттеняет его. Самые мрачные герои Эдгара По — Метценгерштейн, безымянный рассказчик из "Вильяма Вильсона" или "Черного кота" — ввергаются в обиталище тьмы через посредство своих "бесчисленных пороков и преступлений", потакание дурным наклонностям и страстям. Если очистить этику По от пышных одежд фантазии, то перед нами предстанет старое недоброе католическое морализаторство: человек слаб и плоть его неверна, а дьявол только и ждет, чтоб запустить когти в ослабшую душу...
 
"Замок Отранто" Уолпола в этом смысле еще более ортодоксален: громоподобная финальная сцена, где дух Альфонсо, осиянный божественным светом, возносится на небеса, к святому Николаю, говорит сама за себя. Клятвопреступление Рикардо карается, род его прерывается — таково возмездие небес. Здесь господствует тот же манихейский принцип: земная тьма (пусть и исполненная сверхъестественного) есть лишь следствие отпадения от небесной благодати.

Можно продолжать и дальше, но стоит ли? Вот важнейший водораздел между "готическими" авторами прошлого и современной гот-культурой: у первых Темное служит лишь контрастом для Светлого; бог со всеми своими ангелами вечно прогуливается неподалеку от сцены действия. Для вторых же Темное ценно само по себе, без антитезы, но — парадокс! — тем самым и обесценено. Философия снижается до эстетики, а эстетика — до эстетства.

Впрочем, черт возьми! — Кому было б лучше, если б молодые люди в черном непрестанно терзались осознанием собственной греховности и ждали адского пламени? Пусть хотя бы почитывают По и Стокера да подумывают о вечном. В конце концов, это и впрямь эстетично смотрится.

Конечно, я понимаю, что блог мой почти никто не читает, но всё же не могу остаться в стороне...
Во-первых, потому что не приемлю фашизма - хоть с волчьим оскалом, хоть в овечьей шкуре.
Во-вторых, пусть марш и с либеральным душком - именно поэтому туда должны прийти левые! Либералам не по плечу такой враг как фашизм, а мы не должны отдавать им преимущество. Чем больше на московских улицах будет красных знамен и революционных лозунгов - тем лучше! Только тогда мы сможем превратить абстрактный "антифашизм" в часть антикапиталистической борьбы.

Московские товарищи, приходите!

_________________________________________________________________

19 января 2009 были убиты адвокат Станислав Маркелов и журналистка Анастасия Бабурова. Оба были антифашистами и оба погибли за свои убеждения. Комитет 19 января выступил с инициативой провести в этот день в центре Москвы антифашистское шествие. ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ!

Отдельный блог Комитета 19 января: 19jan.ru/
ЖЖ Комитета 19 января: jan-19.livejournal.com/
ЖЖ-сообщество Комитета 19 января: community.livejournal.com/january_19th/

Как рассказывает Лента.Ру, сегодня Медведев, выступая на заседании комиссии по модернизации экономики, резко обрубил гендиректора госпорпорации "Ростехнологии" Сергея Чемезова, попытавшегося дать президенту пояснение на его "реплику".

"Нет, на мою не надо. Моя не реплика уже, а приговор. Реплики у вас, а все, что я говорю, - в граните отливается", - цитирует слова Медведева "Интерфакс". "Понятно, спасибо", - ответил президенту Чемезов.

И правда, понятно. Один с Украиной воюет, другой в гранит отливает.... Вона, в Питере даже табличка есть "Отлил барон фон Клодт". А что, простому президенту и нельзя уже?

... На работе мне больше всего нравится, когда мой босс говорит: "А эту бумажку дай сюда и пока ничего не делай — я сам разберусь, понял?" Еще бы не понять! Команду "ничего не делай" я понимаю с полуслова...

Честное слово, прямо не верится! Ну разве в нашу просвещенную эру секьюрити, спутникового наблюдения и лазерных прицелов такое возможно? — идет себе по улице глава государства, а тут к нему подходит представитель общественности — и хрясь главе в жбан! Сломал нос и выбил зуб. Простенько так. Звериный оскал демократии, да и только...

Не-ет, у нас бы в России такой злодейский умысел не прокатил: снайперы бы этого представителя мигом в дуршлаг превратили, не успел бы он руку занести. В сущности, заметьте: итальянцы ведь сейчас тоже задаются вопросом не за что премьеру раскроили хлебало (это и так понятно, ведь премьер — какие еще нужны причины чтоб дать в морду?!), а где была охрана?
Эх... Конечно, теперь охрану укрепят, оснастят гранатометами, танками и бомбардировщиками. Простых граждан заставят падать ниц при проездах президентских и премьерских кортежей — причем не только в Италии, а по всему миру: кто ж хочет так, за здорово живешь в морду схлопотать? А ведь никто не гарантирован...
И несмотря ни на что, знаете ли, приятно. Конечно, бить пожилых людей нехорошо. Но, мягко говоря, иногда их всё-таки бьют. Рабочих бьют, пенсионеров и прочих, чьи разбитые лица редко привлекают внимание телекамер. За ними не стоят стеной телохранители, их не везут залечивать ушибы в элитные больницы...
Так пусть хоть иногда и богачи, сильные мира сего, которые привыкли вершить наши судьбы, отгородившись от простого люда полицией и войсками — пусть они хоть иногда припоминают, что счастья общения с народом не лишен никто, и их "должностные лица" тоже можно попортить вот так запросто, одним ударом кулака! Не мешало бы им даже вывесить в своих комфортабельных кабинетах портреты покоцанной физиономии итальянского премьера. Как напоминание — или воспоминание — о будущем.