?

Log in

No account? Create an account

July 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
Powered by LiveJournal.com

Алик Ривин: поэзия сдвига


"Жил в Ленинграде странный малый,/ Угрюмый, мрачный и больной..." — так начал рассказ об Алике Ривине поэт Давид Самойлов. Что ж. Может, он и впрямь показался Самойлову именно таким, а может, таким потребовался для стихотворения. Но, судя по воспоминаниям других современников, угрюмым и мрачным Ривин точно не был. Образ его складывается по преимуществу из мозаики анекдотов — пусть не всегда комических, но и не трагичных, за исключением финала: Ривин без следа сгинул в блокаду. Да ведь финал любой жизни трагичен — потому что это финал. А так: раздерганный, полусвихнутый и увечный парнишка, непрестанно бормотавший под нос стихи и без конца читающий их любому, кто неосмотрительно выразит желание послушать... Желающих было достаточно, и каких — Е. Г. Эткинд, Г. Гуковский, Н. И. Харджиев, И. М. Дьяконов — всем бы такую аудиторию. Замечательный чудак и оригинал. Полунищий, неприкаянный, да еще и выставляющий эту неприкаянность напоказ. Классическая, в общем, фигура "проклятого поэта".

Мифологическая фигура. И сразу вопрос: не потому ли памятная? Миф нередко замещает в массовом сознании реального творца и обретает самодостаточность: кому какое дело, что он там писал! Дай бог припомнят полстрочки в иллюстративных целях. Если нам простят минутку субъективности, то мы, воцарись над миром, запретили бы любые романтические биографии писателей/художников/музыкантов, способствующие формированию мифов: "собрать все книги бы да сжечь!" Сами посудите. Нищий художник умирает в парижской каморке — и уже в день похорон, пока движется процессия, цены на его картины взлетают вдесятеро, и это только начало: безвестный пьяница оказывается в числе славнейших имен столетия. Да, с Модильяни случилось именно так — а с тысячами других? А с теми, кому его посмертная судьба заранее дала санкцию на упоение собственной бездарностью? Нет уж, братцы, беритесь за перо/кисть/гитару от неизбежной потребности, а не в обаянии чужой иконы.

Однако миф мифу рознь. Есть крайняя, романтико-модернистская форма "жизнетворчества": сама жизнь художника должна стать его главным произведением. Или, как заостренно высказался Борис Поплавский: "В повороте головы, в манере завязывать гастук, в тоне, главное, в тоне — больше человека, чем во всех его стихах" (можно подумать, стихи нужны для выражения человеческой уникальности, а не наоборот!). Иной случай: когда не нужны яркие события — бродяжничество, тюрьмы и прочая шелуха — так как бессобытийность становится чистым листом для главного: здесь жизнь автора целиком замещается литературой. Таков, например, миф Франца Кафки.

Так вот: Алик Ривин парадоксальным образом объединяет в себе обе крайности. Парадоксальным — потому что обычно мифом становится образ, очищенный массовым сознанием до чистоты архетипа. Но у Ривина не то: любая сторона его жизни и поэзии (жизнепоэзии: они нераздельны) и архетипична, и в то же время сдвигает традиционные шаблоны — картина плывет и двоится, да так, что уже не различить границ, привычных очертаний и категорий нашего мира...

Самое существование Алика Ривина в хронологических пределах довоенного СССР ставит под угрозу любые идеологические маркеры той эпохи: как патриотически-сталинистские, так и либерально-диссидентские. Ведь вот оказывается: на тщательно прополотых грядках сталинской империи, в страшнейшие годы, среди одноликой ботвы вольно торчал такой причудливый чертополох — и ровным счетом никому (включая кровавое НКВД) не было до него дела. Да и Ривину до НКВД тоже. Не обращал внимания, поэзия была важнее. Вся его жизнь лежит вне привычной картины 30-х годов: проковылял, бормоча под нос стихи, сквозь годы Большого террора — и хоть бы хны. Мемуаристы (например, Е. Г. Эткинд) иногда говорят об "ужасе", прочитываемом в подтексте ривинской поэзии — но, по чести говоря, ужас тут анахроничен, привнесен задним числом, суммой пережитого и передуманного. Тогда же — и это прочитывается во всех мемуарных источниках — ужаса не было; был молодой задор, если говорить сегодняшним языком, "отвязность", и никакого хождения строем. Точней — и это крайне важно — строем шли, из сегодня это видно, но тогда шли потому, что так хотели, и даже не осознавали этого: просто жили. Оценивать и ранжировать начали потом. А Ривин донес до нас живое чувство эпохи, равно чуждое обобщениям любого толка.

Однако ривинские стихи — гораздо больше чем историческое свидетельство. Серьезные упоминания о Ривине можно пересчитать по ривинским пальцам (ха-ха, дурного тона шутка: пальцев Ривину, как известно, недоставало после чересчур близкого знакомства с заводским оборудованием; но сам Ривин не чурался шуточек и похлеще, так что оставим как есть). Почти каждый автор подчеркивает многоисточниковость поэзии Ривина: авангард и традиция, эстрада и кино, гопницкая феня, еврейский акцент, и так далее, и тому подобное. Это все бесспорно. Но бесспорно и то, что ценность ривинской поэзии так не объяснишь. Множество талантливых поэтов черпали из одного источника — и это не мешало им создавать прекрасные стихи; а, с другой стороны, если я воспользуюсь приемами Ривина, — в моем писании таланта не будет, и не потому что время другое: ни в какое время бы не было. Талант вообще вещь рекурсивная, т. е., определяемая только через самое себя: поэзия может быть академичной или авангардной, строгой или разухабистой, любой! Химические формулы и аптечные рецепты мало на что годны. Хотя суровые литературоведы могут и завозражать, но мы тут не ученые а так — говнопоэты и недолитераторы, — потому ограничимся вот чем: критерием научности опыта должна быть его универсальная повторяемость, а стало быть, пока по литературоведческим штудиям любой не сможет написать гениальное стихотворение (не дай бог!) или хотя б объяснить, почему такое возможно — будем относиться к этим штудиям как к первичному накоплению научного капитала.

Стало быть, объяснить нельзя, можно только угадать, да и то лишь отчасти. Так угадал Олег Юрьев: "Ривин ничего не выбирал, все существовавшие в нем слои существовали сепаратно — Мандельштам и Вертинский, Хлебников и Гумилев (с Багрицким и Тихоновым поверх), даже Брюсов с "дикими экстазами" ("см. "Поэму горящих рыбок"), даже Маяковский, даже никуда не девшийся идиш, и газета, и ресторанный шлягер, и уличное арго ... — но он ни от чего и не отказывался, ничего не утрясал, не осаживал, не приспосабливал к личной или "исторической" надобности, и, с другой стороны, ничего на своем эклектизме не "строил".

И правда: если взять классический образец стилистической полифонии — "Двенадцать" Блока — там голоса живут под строгим авторским диктатом: он знает, какие слова вложить в уста писателя-витии, юнионизированной проститутки, ревнивого красногвардейца и т. д. У Ривина — ничего подобного (то есть, он, конечно, тоже знал, иначе не написал бы стихов, но, подобно библейскому персонажу, не догадывался об этом): не разностилье — орудие автора, но сам Ривин — орудие своей поэзии, ее аватара, истерзанная и рассыпающаяся, как и всякое человеческое воплощение надчеловеческой силы. Его поэзия — не старательно взбитый гоголь-моголь, не мелко нарубленный постмодерновый салат из культурных "источников"; это поэзия сдвига. Сдвига тектонических пластов, пардон за избитую метафору. После Серебряного века, реформировавшего русскую поэзию, это — последний догоняющий рывок от мертвого языка "литературы" к живому, то есть, неограниченному. Через Ривина низовой язык врывается в поэзию, повторим, не на правах "художественного приема", а по-хозяйски безраздельно, нагло.

Стихи Алика Ривина смещают само представление о поэзии так же как его фигура смещает представление об эпохе. Конечно, это верно для любого талантливого искусства: оно всегда смешает традиционные категории, кирпичики, из которых строится мировосприятие эпохи. (Правда, речь лишь об искусстве модерновом: архаическое или средневековое напротив — крепило, цементировало.) А чтобы не упиваться пустой игрой в новаторство, бесцельной рекомбинацией языковых единиц по глупому принципу "чем новей, тем лучше" — напомним старую максиму: "талант придумывает — гений крадет". То есть, во-первых, не крадет, конечно, а просто берет по праву, как собственность. А во вторых — ну их, эти шаткие градации — талант, гений — они тоже плывут и двоятся в случае Ривина, да и в любом другом, начистоту говоря.

Абсолютной новизны не существует, здесь постмодерн прав, но ошибается в том, что ее не существует вовсе. Нет безупречно новой, как и безупречно правильной поэзии. Безупречна та, которая не дает отвлечься на такие мелочи; та, где они становятся безразличны. Неповторимость — она в сочетании элементов ("источников"), приемов как орудия для выражения уникального личного переживания; это сплав формы и содержания в нераздельное чудо стиха. И если такое единство органично — неважны становятся источники, незаметны шаблоны, как бывает неузнаваем в талантливом стихе избитый, казалось бы, размер.

Предельный эклектизм и раздерганность ривинской поэзии органичны в высшей степени. Понимаю: жонглировать антиномиями — дешевый трюк, но иначе не выходит. Ривин неуловим и самоочевиден. Противоречив и целен. Парадоксален и закономерен. Как сама жизнь. Занятно было бы сопоставить Ривина с французским маргинальным гением Луи-Фердинандом Селином, кстати, посещавшим Ленинград в середине 30-х: вполне могли встретиться, а вот познакомиться — вряд ли. Столкнулись бы где-нибудь на Университетской набережной. Пожизненный антисемит Селин брезгливо глянул бы на увечного еврейчика, Ривин опасливо зыркнул бы в иностранца — но в глазах того и другого полыхало бы одинаково разрушительное безумие. И тот и другой делали одно дело — тараном разговорной речи, встрепанной, анархичной, бомбами "нехудожественных" манер и топик, разрушали крепостные стены литературы, за шкирку выволакивали ее на воздух и швыряли в свободную воду — барахтайся или тони! Но если французский прозаик ныне обрел вполне академичный статус, то на советском поэте литература отыгралась. Еще при жизни литстудийцы 30-х лихо раздалбывали его стихи за "отрыв от действительности" (по воспоминаниям А. Старкова), хотя именно в них этой действительности — ершистой, лихой, беспорядочной — больше чем где бы то ни было. Впрочем, мало ли кого недооценивали "при жизни"... Академизм пожирает всё, дайте только время! — Книги Ривина нет и до сих пор.

Ни книги, ни могилы — просвистел и ушел, растворился в атмосфере. Но стихи остались.

Comments

Хороший текст, мне понравился. А скажите, пожалуйста, откуда рисунок?
Если Вы тот самый Олег Юрьев, я крайне польщен Вашим одобрением. А иллюстрация из журнала «Звезда», № 10, 2000 г.
И позвольте встречный вопрос: с планировавшейся книгой Ривина всё заглохло окончательно?
Да, как-то мы все просмотрели... Ну, это важно. Спасибо!

Книжка Ривина практически подготовлена(И. В. Булатовским), но ждет статью (помимо моей). Сколько будет ждать — один Б-г знает, мне кажется, я не доживу. Но, может быть, Вы доживете.
Обнадеживающе!

Вообще, в воспоминаниях Т. Ю. Хмельницкой сказано, что ее муж (Петровский) много рисовал Ривина, но вот где эти рисунки? Может, есть возможность поинтересоваться в редакции "Звезды", откуда выплыл этот?
Где они — это понятно, в архиве Хмельницкой. Но архив Хмельницкой находится у одной дамы, не совсем общежительной. Но мы спросим в "Звезде", кто публиковал рисунок.
Ох уж эти дамы... И с бумагами Роальда Мандельштама, если верить Я. Пробштейну, схожая проблема. Будет очень печально, если потом всё это окажется на помойке... Удачи Вам!